Chapter 8
Рядом, Федья, рядом
Eva/Flora
— Карл... Арнольдович, — горячая рука, крепко сжимавшая мою, обжигала,
наверное, поэтому мой голос понизился до шёпота. — Что-то случилось? Карл не отпускал, наоборот, сильно потянул на себя, отчего мне пришлось не только сесть рядом с ним на кровать, но и лечь близко-близко, чуть ли не упираясь своим носом в его. Какое-то мгновение мы лежали, молча глядя друг на друга.
— Вам плохо?.. Тошнит?.. Вертолётики? — на всякий случай негромко
поинтересовался я, пытаясь вспомнить, есть ли поблизости пустой пакет или хоть какая-нибудь ёмкость, если болезного вновь начнет выворачивать наизнанку.
— Вертольётики? — переспросил Карл, непонимающе моргнув.
— Ну, это когда голова кружится-вертится, как шар голубой, особенно в
горизонтальном положении и с закрытыми глазами, — пояснил я.
— Ааа... — протянул он, — да, сильно вертится, но мне хорошо.
— Тогда зачем я здесь? Если вам хорошо?
Карл, ни на секунду не отрывая от меня взгляд, умиротворенно вздохнул:
— Потому что, если ты уйдёшь, будет плохо.
Интимность ситуации, барxат голоса Карла меня завораживали, а откровенная двусмысленность его слов расплавляла мозг:
— А почему будет плохо? — негромко уточнил я, очень уж хотелось, чтобы он
подольше не отрубался, продолжая говорить провокационные, приятные моему сердцу пьяные признания. И Карл, словно читая мои мысли, не скупясь выдавал новую порцию мозгоплавления, от которой я растекался лужей, едва не хрюкая от удовольствия.
— Мм... как бы объяснить получше... — на секунду задумался Карл, пытаясь
подобрать нужные слова. — Мне всегда плохо, когда тебя нет рядом. Такая простая формула: Феденки нет рядом, равняется очень плохо...
— О... довольно странно, — с трудом произнес я, настолько от радости в зобу
дыханье сперло. — И с каких же это пор вы вывели такую формулу?
— Правильно... — Карл, протянув руку, бережно поправил челку на моем лбу, — ты
задал очень правильный вопрос. С тех самых пор, Федья, как ты на меня ни с того ни с сего запрыгнул. Скажи, почему ты это сделал? Ёксель-моксель, неужели... Неужели Карл и впрямь поднял нашу с ним запретную тему? За последние три месяца ни он, ни я не проявляли ни малейших попыток обсудить случившееся в темной комнате. Хотя лично меня этот странный эпизод преследовал, не давая покоя, словно надоедливое привидение. Не было и дня, чтобы я о нем не подумал.
— Ага... — замирая от накативших на меня эмоций, кивнул я. — Вы, насколько я
понимаю, сейчас говорите о тех... несколько непонятных событиях, в результате которых мы вдвоем оказались в одно и то же время, в одном и том же месте под брезентовым плащом?
— Да, имьенно так, — негромко подтвердил Карл. Наигравшись моей челкой, он
запустил пальцы в отросшие волосы на затылке, мягко их перебирая. — Почему ты тогда на меня запрыгнул и обвился весь вокруг, точно лиана вокруг пальмы? Хех, надо же, как интересно, похоже, Карл пытается сместить акценты, скинув ответственность за случившееся исключительно на мою скромную и невинную персону. Я пожал плечом:
— А куда ж мне было деваться? — честно говоря, при всей важности поднятой
темы мне она вдруг перестала казаться столь актуальной. От офигенных ощущений на затылке хотелось мурлыкать и тереться о тёплую руку точно, как подкармливаемый мной соседский кот Мурик. — Вы ведь стояли четко у меня на пути. Именно там, где я остановился... Пришлось принимать срочное альтернативное решение, поэтому я на вас и запрыгнул. А что?
— Получается, ты... — пальцы Карла легонько оттянули мои волосы, отчего я и
впрямь ощутил себя тем самым соседским котом, — на всех запригиваешь, кто стоит у тебя на пути?
— Совсем нет, так у меня впервые получилось. Не смог обойти, верите?
— А почему? Можно ведь было просто стать рьядом?
— Как бы это объяснить... Известно ли вам, Карл Арнольдович, что-нибудь о
фибрах? Особенно о такой сложной концепции, как душевные фибры, вернее, о фибрах души? — начал я издалека.
— Да, это виражение мне знакомо.
— Так вот, во всем виноваты эти самые странные фибры. Они меня, можно сказать,
прям поволокли к вам. Меня потянуло с такой силой, что я и сам не понял, как оказался на вас. А теперь, ваша очередь, — не давая Карлу опомниться, я атаковал его своим вопросом: — Ответьте предельно честно, как вы оказались в темной комнате? Почему пришли туда? У вас, что ли, ритуал такой, бродить в темноте между соискателями?
— Нет, совсем не в этом дело... — мягко улыбнулся Карл. — Я бы мог сказать, что
мне просто захотьелось собственными глазами посмотреть, как народ переместится, и что я никак не ожидал столкнуться с тобой у пожарного выхода, ведь до него не так-то легко добраться, но... не скажу. Зачем мне между вами бродить, если я могу всё преспокойно по камерам наблюдать? Просто... ты меня еще с первого тура очень заинтересовал. Ооочень. Настолько, что я не смог себя сдержать. Непреодолимо захотелось побыть с тобой рьядом... в темноте. Желание не удалось подавить — я ни о чем не задумываясь, быстренько переоделся, проверил, где ты находишься и, войдя через пожарную дверь, столкнулся с тобой... Пожалуй, для объяснения моего поступка можно привлечь те самые, недавно упомянутые тобой, душевные фибри, — неугомонный Карл Арнольдович вдруг, приподнявшись на локте, придвинул свои губы поближе к моему уху и выдохнул: — Именно они и притьянули меня к тебе... Мама дорогая, только не уши! Уши — мое самое больное место. Ну как больное, эрогенное оно у меня. Жутко чувствительное. Нельзя никому локаторы свои доверять, иначе пропаду! Уйду в заоблачную нирвану, и там такого наворочу... короче, за себя не ручаюсь. Однако Карл, не ведая о моем умопомрачительном состоянии, мало того, что продолжал чувственно нашептывать со всеми этими своими вдохами и выдыхами, так еще и принялся контуры его обводить:
— Всего пару минут с тобой на мне под палаткой перевернули всё мое
существование с ног на голову. Сначала я даже не мог в это поверить, но потом с
каждым днем начал убеждаться — когда тебья нет рьядом... чем ближе, тем лучше, я чувствую себя крайне некомфортно. Как мне нравится одно из ваших ярких, полностью отражающих суть моего состояния, выражений — как последнее говно. Такая вот мистика.
— О... — я, конечно, давно мечтал услышать от Карла его интерпретацию нашего
первого физического контакта, но его откровения повергли мою творческую, легковозбудимую эмоциональную натуру в состояние... чего-то среднего между волнительным трепетом и исступленным восторгом, аж чуть не до усрачки. — Стало быть, — с трудом пробормотал я, стараясь не мурлыкать, — на работу вы меня приняли, чтобы держать рядом?
— Нет, не держать, а держаться рьядом с тобой... поближе к тебе, Феденка. Не
сомневайся, на самом деле ты действительно подходишь по всем своим параметрам на должность моего ассистента и целиком и полностью устраиваешь меня. Но дело в том, что после рабочего дня мне не хочется тебья никуда от себя отпускать. Вот нет желания и всё, — судя по ощущениям, Карл слегка сменил тактику, обрисовывая мою пылающую ушную раковину уже не пальцем, а кончиком горячего, мягкого языка.
— Карл А...рноль...дович. Только не уши, чего хотите прорисовывайте, только не
это. Уши не разрешаю.
— А ты, Феденка, тоже разрешения не спрашивал, когда, уходя с собеседования,
сжал мне мочку уха. Просто сделал, как хотел, сказал, что тебе, мол, это необходимо и убежал. А я потом еле-еле в себя пришел, водой холодной умывался и красный на совещании сидел, как лобстер. Моя секретарь, как ты ее мило называешь, Шахерезада, так и вовсе решила, что я заболел, — Карл, неожиданно активно для своего состояния вдруг подмял меня под себя, зафиксировав ногами и руками так, что я, распластанный под ним, едва мог пошевелиться.
— Карл... ты чего творишь? — только и мог просипеть я.
— А ты думал тебе одному можно творить что угодно, запрыгивать и висеть на мне,
как коале на дереве? Пора должок вернуть. Я теперь на тебе, Феденка, тоже немного повишу. Но поступлю гуманнее, висеть буду лежа. А вместо твоей палатки одеяло используем, — заявил Карл, в точности повторяя все мои обнимашки и накрывая нас обоих с головой одеялом. Сопротивляться уже не имело смысла. Впрочем, может, и имело, но совсем не хотелось. Мои смутные планы подождать, пока Карл уснет, и потихонечку смыться в свой номер, накрылись медным тазом. Поздняки метаться... Прорисовка контура ушной раковины восхитительно жарким языком уже на второй секунде привела к полному провалу всех моих оборонительных поползновений. Сначала встали дыбом волосы на голове, потом выстроились в шеренгу оборзевшие мурашки. Трансформировавшись в зубастых монстров, они, рассчитавшись на первый-второй, с громогласным «Урааа!» и шашками наголо резвой рысью рванули вверх-вниз по спине и груди, стараясь заграбастать и населить себе подобными новые территории. Нахальные твари оголтело носились по коже, поднимая на своем пути абсолютно все, способное к поднятию. Малюсенькая надежда еще мелькала спасительным маячком, мол, не заметит Карлушка, что именно у меня там поднялось, а волосы мои, вздыбленные, при правильном качании приведут к чиханию, тем самым нейтрализовав... Тщетные надежды — никаких чихов не последовало, и, собственно, на этом и оборвалась моя последняя почти здравая мысль, после чего в голове воцарился тотальный хаос. Я тихо съезжал в запретную нирвану, краем сознания отмечая, что руки Карла
заинтересовались толпой мурашек и направлением их движения. Вернее, он дирижировал демонами мохнатыми, но мне уже было пофиг. Я пропал... Угодил в ловушку, расставленную обалденным Карлом, и теперь ни за что не отвечаю! Могу и, скорее всего, буду бесчинствовать, крушить устои и прочие моральные крепости. Тело начало действовать по своему усмотрению, а мозги решили от греха подальше отключиться, мол, звиняйте, но справляйтесь сами, без нас, ибо сопротивляться себе дороже. И раз уж такая возможность появилась, мы отдохнем и, как любит повторять моя бабуля, вслед за Скарлетт О'Хара, «об этом подумаем завтра». Чао- какао! Моё тело, улучив момент, чуть развернулось, отчаянно накинувшись губами на то, что ближе всего находилось рядом: горячую, офигенно пахнущую, незащищенную никакими галстуками и воротниками аппетитную шею. Изголодавшийся язык, безошибочно учуяв правильный вектор, рванулся в сокрушительную атаку на кадык, столь соблазнительно перекатывающийся под моими губами. Я слепо подчинился требованиям своего организма, полностью захватившего власть и велевшего всем конечностям, никак себя не сдерживая, с упоением тискать, хватать, хапать, обнимать, ощупывать, сжимать и лапать-лапать-лапать нависшего надо мной Карла за все его места. Я воплощал свои желания с таким завидным рвением, что довольно легко, даже сам не знаю как, умудрился перевернуть Карла на спину. Зависнув над ним на какое-то мгновение, я обмер от открывшейся мне картины. Столько же раз я представлял себя эту красоту, спрятанную под строгими деловыми костюмами, и вот, наконец-то, она предстала передо мной в своем первозданном виде. Божественное, покрытое выразительными, в данную минуту расслабленными мышцами тело... Руки, ноги, плечи, стройную шею, эластичные мускулы груди, подтянутый живот — я изгладил всё это, почувствовав себя выдающимся скульптором. Мимоходом еще успел подумать, а, может, стоит-таки расширить горизонты, взять и записаться на дополнительный курс скульптуры или монументально-декоративного искусства? Казалось, я способен не глядя, по памяти пальцев, воссоздать эту охренительную, томно вздыхающую подо мной офигенность. Разумеется, в ванной я мог видеть практически всё то же самое, но там еще присутствовала сознательность: главное не уронить, помыть, поставить-достать, сполоснуть, вытереть, не нанести ущерб... Кроме того, на нем были хоть и мокрые, хоть и все в облипочку, но всё же трусы... Карл и не думал сопротивляться моему натиску, наоборот, с наслаждением отдавал каждый сантиметр своего тела подушечкам моих жадных пальцев. Легкие стоны, вырывающиеся из его горла, действовали на меня магически: мои обезумевшие от счастья мозги взрывались радужными соцветиями ромашек, одуванчиков, лепестков роз, блестящего бисера и другой сверкающей фигни. К изучению всех нюансов кожно-мышечного покрова Карла я приобщил и язык, и губы, и немного, совсем чуток, зубы. Силы небесные... вылизывал его с рвением голодного щенка, полирующего дно давно опустевшей миски. Но всё равно, не в состоянии насытиться, продолжал испытывать острый голод. Разукрасив его грудь, плечи, живот ярко-красными пятнышками я, спустившись ниже в паховую зону, замер. То, что раньше было тщательно упаковано в роскошные, без единой складочки брюки, теперь, вырвавшись из вражеских застенков на свободу, вольготно разлеглось на выбритом поле, когда-то темных завитков.
Несмотря на полуобморочное состояние Карла, вызванное недавней болезнью, усталостью от встреч и переговоров, полным отсутствием нормальной за день еды, чрезмерным возлиянием алкоголя и всеми этими нашими эмоциональными разговорами, корень его жизни, не выказывая ни малейшего сочувствия к тяготам хозяина, демонстрировал яркие признаки бодрости. Налившись соками жизни, он стоял дыбом, высоко подняв гордую голову. Любуясь крупным, покрытым венками стволом, я вдруг ощутил, что захлебываюсь слюной. Мокрая дорожка, случайно выкатившаяся из уголка моих губ, стекала по подбородку, словно я смотрел не на член, а на здоровенное сливочное мороженое с варёной сгущёнкой и орехами, на палочке, причем палочка тоже съедобная... Ну, или на какой-нибудь другой восхитительный десерт, с той лишь разницей, что, когда я созерцаю подобные вкусности, у меня редко происходит столь обильное слюнофонтанирование. Сразу же захотелось заглотить аппетитный член глубоко, аж до самого горла, но я, поражаясь своей самодисциплине, остановился. Натура художника опять дала о себе знать, — я не мог тупо сожрать то, на что еще не успел достаточно налюбоваться и не изучить в полной мере руками. Нежно поцеловав слегка влажную, с выделившейся прозрачной капелькой головку, я, проявляя нечеловеческую сверхсознательность, отстранился. После чего, точно последний извращенец, дрожащими от возбуждения пальцами начал сантиметр за сантиметром исследовать все нюансы великолепного органа. Тщательно прощупывал каждую вздувшуюся венку, поджавшиеся от возбуждения бархатистые яички, упругий, полностью открывшийся купол головки с ободком венчика и изящной уздечкой... Я настолько увлекся, что не сразу заметил, как от небольшой стимуляции этой маленькой эластичной складочки, слишком восприимчивой к ласке, член Карла вдруг напрягся и, активно пульсируя, разрядился несколькими залпами густой спермы. Вид оргазмирующего Карла погрузил меня в состояние неописуемого кайфа. Дыхание перехватило от этой истомно изогнувшейся шеи, сжавшегося от напряжения живота, от его стонов, вырывающихся из приоткрытого рта, потерявших фокус, сияющих глаз, его запаха, от его рук, вдруг с силой обхвативших мои плечи. Притянув меня к себе, Карл жестко засосал мои губы. «Силы небесные, — пронеслось у меня в голове, — а ведь это наш первый поцелуй...» Если, конечно, поцелуем можно назвать взаимное пожирание... Неожиданно я почувствовал скользнувшую в мои штаны и схватившую меня за стоящий колом член горячую руку. Резкого сжатия оказалось достаточно — долгое отсутствие не только секса, но и рукоблудия дало о себе знать... я кончил в два счета. Карл как-то сразу весь обмяк и, не выпуская мое сокровище из своей лапы, рухнул на подушку, закрыл глаза и мгновенно отрубился. Мне же ничего более не оставалось, как упав на его грудь, устроиться поудобней, уткнуться в теплую шею и ждать, пока он не ослабит хватку, либо когда мой перчик, уменьшившись в размерах, не выскользнет из железного захвата. Минут через пять мне удалось-таки вернуть себе свою весьма важную часть, после чего я обтер наши с Карлом стратегические зоны, укрыл нас поуютнее одеялом и просто тихонько лежал рядом, созерцая безмятежно спящего, похожего на парящего ангела мужчину... Так и уснул... Правда, чего уж скрывать, перед этим не удержался, отщелкал себе на память пару замечательных кадров моего первого и, хотелось бы верить, единственного парня.
Конец главы 8