Chapter 7
Ай да Федя, ай да...
Eva/Flora
Спать совсем не хотелось... Взбудоражил меня Карл своими разговорами и этим вот своим состоянием... Напился, наговорил кучу всего и отрубился. А мне теперь сиди и любуйся на него. Силы небесные, я ведь тоже не каменный. С одной стороны, всего за один этот вечер в наших с ним отношениях произошел здоровенный качественный скачок, а с другой... что же теперь мне такому зашуганному и неуверенному в себе делать? Отрицать дальше глупо. Признаю, нравитесь вы мне, Карл Арнольдович. В самом что ни есть романтическом смысле этого слова. Я втрескался, блин... и не просто как переполненный гормонами школьник, а как зрелый, в самом расцвете сил мужик. Признаться себе — это одно, а вот признаться Карлу, — это уже, знаете ли, совсем другое. Ну, во-первых, хоть я и свожу всё в шутку, но на фоне суперодаренного и успешного Карла у меня просто жуткий комплекс неполноценности. Одни только его хрен-знает-сколько-языков чего стоят? Хоть компания и принадлежит его папаше, латынью в кулуарах шпрехающему, но ведь именно Карл ею управляет, причем крайне успешно. Да между нами не просто ступени, а целые пролеты социальной иерархии! Не на того я запал, влюбляться нужно в равных, эх... Где он, а где я? И как же мне теперь быть, ёлы-палы? Ужасно хочется взять, да и вывалить на его красивую голову все мои необузданные чувства. А с другой стороны, — ссыкотно, блин, до жути. Oтвергнет ведь... И что мне потом делать? Одним разом лишусь всего: и крутой работы, и объекта моего воздыхания, столь приятно мелькающего ежедневно перед глазами. А на данном этапе я не готов терять ни то, ни другое. Желаю видеть Карла как можно чаще и быть его личным ассистентом как можно дольше. Считайте меня малодушным, но отказывать себе в этом удовольствии не собираюсь! Вот не хочу и не буду. А посему с любовными объяснениями лучше повременить... Зачем рисковать? Только всё испорчу. Но надежда ведь, сволочь, всегда умирает последней, — а что, если он не отвергнет меня? А вдруг обрадуется? И ответит взаимностью? И будем мы жить в любви и согласии долго и счастливо? Ага, щас... шанс, что Карл обрадуется моим признаниям, — прямо скажем, невелик. Но всё же возможно! Ведь если уж совсем откровенно, — мои поползновения в его сторону не на пустом месте возникли. У Карла, между прочим, у самого рыльце в пушку — как прикажете расценивать его поведение? То за руку меня схватит, то не отпускает, всеми правдами и неправдами пытается оставить у себя на ночевку, то приобнимет, то щеку мне, играя, погладит, то смотрит так прииистально... Я, бедный, чуть в астрал от этого его взгляда не выпадал! Именно из-за двусмысленности его поведения я и повелся. Карл сам виноват! Он первый разбередил мою душу, поселив в ней упования на взаимность. Сейчас, после наших с ним задушевных откровений, наконец-то стало понятно, чего он лип ко мне всё это время. А раньше... к сожалению, я как дурак повелся. Думал, он и впрямь этаким образом клинья подбивает. Откуда ж мне было знать, что все эти его приставания продиктованы элементарным одиночеством? Никак не предполагал, что всего из себя такого- раскрутого мистера Успешность, Карла Арнольдовича, шибко умные родители в детстве воспитывали не на жизнь, а на смерть. Это ж надо до чего придурки
додумались? Изолировать ребенка от сверстников на несколько лет, свято веря, что поступают для его же блага? Вот же идиоты... Если б мои такое учудили — никогда бы их не простил. Никогда! А Карл ничего, — спокойно рассказывает, даже шутит. А сам до сих пор не может один оставаться. И по вечерам, хоть и старается не показывать, но выглядит, как потерявшийся щенок. Глядя на отрубленного в алкогольном забвении Карла, я снова и снова вспоминал наш с ним вечер, каждое его слово, каждый его взгляд, вздох, улыбку...
— Феденка, а давайте еще випьем, — произнес Карл, со вздохом оттягивая узел
галстука и расстегивая своими обалденными длинющими пальцами верхнюю пуговицу на рубашке.Я невольно завис от вида приоткрывшейся ярёмнойямки... Хотя дело не только в ней. Честно говоря, я тайно кайфовал от Карловых роскошных рубашек. Они всегда казались совершенно новыми. Слегка подкрахмаленные, тщательно отглаженные, точно с витрины какого-нибудь элитного бутика. Хотя, чему я удивляюсь? Я ведь сам ему их и гладил... Не всегда, конечно, но, когда Оля Петровна прогуливала под важными предлогами, типа, "сегодня с внуком!", приходилось самому в руки утюг брать. Однако факт остается фактом, — каждый раз, когда Карл снимал или надевал пиджак или закатывал рукава, либо откидывался на спинку кресла , или как-то двигался, ткань рубашки издавала приятный для моего уха звук, отдаленно напоминающий снежный хруст.
— Ну, отчего же не выпить с хорошим человеком, который к тому же является
моим прямым начальником? — преданно хлопая глазками и подхалимно улыбаясь, отозвался я. — Я всеми фибрами своей души за. Если вам здесь надоело, можно пойти в более веселое место. Так и решили. Расплатившись, забрели в бар той же гостиницы, только этажом ниже. Заказали по паре светлого пива. Выпили мы немало. Общаясь с Карлом, я невольно... ну вот честное слово, не специально, можно сказать, на подсознательном уровне, выводил на салфетке всякие завихрушки-закорючины и неожиданно понял, что Карл опять непонятно как сам-собой сотворился. Расстегнутый воротник, развязанный галстук... классный, кстати, эскиз получился. Глаз не отвесть! Нетрезвое состояние художника, плюющее на все правила и каноны, лишь добавило нарисованному образу свободы и магнетического очарования, появившегося во взгляде обычно сдержанного Карла. С рисунка он пристально смотрел на меня воспаленными от алкоголя глазами и взгляд этот пробирал до дрожи. Я аж сам восторгнулся и мысленно похлопал себя по плечу: «Ай да Федя, ай да сукин сын!» Мне вдруг и впрямь захотелось на основе этого эскиза написать портрет господина Гленфилда, желательномаслом, повесить у себя в спальне и тайно любоваться им все ночи напролет. Правда, тут же пришлось отложить столь заманчивую идею: во-первых, я вспомнил, что у меня нет личной спальни, и сплю я, как правило, у бабушки на диване в гостиной. А во-вторых, неожиданно большая рука Карла, мелькнув перед моим носом, экспроприировала салфетку.
— Ой... — только и мог протянуть я, растерянно уставившись на Карла. — Вы
только ничего такого не подумайте... Я не хотел.
— Феденка, не викручивайся.
— Простите, Карл Арнольдович, у меня случайно получилось. Просто привычка
рисовать то, что передо мной, особенно, когда я кого-то слушаю.
— Ай-ай-ай, Федья, как нехорошо обманывать. Мне прекрасно известно, что ты
меня рисуешь.
— Да не было никогда такого, с чего вы вообще взяли? — я продолжал нагло
отнекиваться.
— Видишь ли, ты вместо своего секретного скетчбука нарисовал меня в
альбоме... в полуголом виде. Опаньки... а откуда ж он про мою личную тетрадочку узнал? Я ж так тщательно всё скрывал? Неужели по камерам меня отслеживает? Включив телефон, Карл продемонстрировал мне с десяток фото, подробно нащёлканных им с рисунка.
— О... — припертый к стенке вещдоками, я решил больше не отпираться. — И
теперь вы на меня злитесь? Карл недоуменно пожал плечами: — С чего бы? Нисколько. Наоборот, я очень горд, что стал предметом вдохновения такого талантливого мастера. Сидя напротив за маленьким столиком, он наклонился чуть вперед, оказавшись совсем близко:
— Меня поражают твои рисунки, но, увидев на них себя... в таких детальных
анатомических подробностях, я крайне удивился. Каждый день в зеркало смотрю, но никогда не предполагал, что выгляжу настолько соблазнительно. Тут одно из двух — либо я и впрямь настолько неотразим, либо художник как-то по-особенному меня видит. Вопрос, почему? У меня закралось подозрение, будто ты ко мне неравнодушен, Феденка. Признайся... Ятебе нравлюсь? — Карл сосредоточил на мне гипнотический взгляд серо-зеленющих глаз, под действием которых я постиг всю гамму ощущений бандерлогов, трепещущих перед питоном Каа. Прямой вопрос в лоб застал меня врасплох.
— О... э... конечно, вы мне нравитесь. Я же ваш личный этот... ассистент, а вы
мой личный, как его, начальник, — лепетал я бредятину. — К тому же, вы действительно обладаете яркой внешностью. А я художник. Эстет, понимаете? У меня обостренное чувство прекрасного. Когда вижу перед собой красивую модель, мои руки невольно воплощают увиденное на бумаге.
— Ага... — кивнул Карл. — Получается, я тебе нравлюсь только в эстетическом
смисле?
— Да, именно так, — уверил я его.
— И ни в каком другом? — продолжая пристально сканировать меня, он
приподнял крылатую бровь. — Ты уверен?
— Что вы имеете в виду, Карл Арнольдович?
— Могу ли я тебье нравится не только в качестве модели? — невзирая на
внушительное количество выпитого, он задал отчетливый вопрос.
— Как это? — отчаянно тупил я, совсем не готовый к подобного рода допросам с
пристрастием. — А в каком же еще тогда качестве вы мне можете нравиться? Карл терпеливо выдохнул, видимо, не собираясь отступать и во что бы то ни стало добиться от меня внятного ответа.
— Так вот этого-то я и хочу узнать, Федья! От тебя лично. А не от себя.
Может, я тебе нравлюсь, как парень?
— Карл Арнольдович, — вкрадчиво начал я, решив вывести тему из опасного
русла. — Думаю, на сегодня нам с вами хватит пить. С одной стороны, меня радовали неожиданно откровенные вопросы дорогого начальника, но я ведь тоже не дурак — подобные разговоры на пьяную голову ни к чему хорошему не приведут. Так ненароком и в постели можно вдвоем оказаться. Но проблема не в этом, а в том, что похмельное утро может принести с тошнотой и головной болью уйму разочарований и запоздалых сожалений. Признаюсь, я совсем не против прыгнуть с Карлом в постель. Двумя руками и ногами за и при любом другом случае не преминул бы воспользоваться моментом, но... Я просто сдохну, если потом он начнет избегать моего взгляда, валить всё на пьяное состояние, мол, не знаю, как это произошло, и вообще, мало что помню. Я слишком серьёзно к Карлу отношусь, чтобы вот так вот под пьяную лавочку испоганить наши отношения. Если я и решусь на признания, то сделаю это в трезвом виде, в ясном уме и памяти. Иот Карла Арнольдовича, заметьте, требуется та же кондиция, — вид, ум и память должны быть всенепременнейше вменяемыми с обеих сторон! Хотя о какой, ёлы-палы, вменяемости идет речь? Когда влюбляешься тут и пить не нужно — эйфория зашкаливает.
— Феденка, — Карл, горячей ладонью крепко прижал мою руку к столу, —
признайся.
— Вы ставите меня, Карл Арнольдович, в неудобное положение. Под алкоголем
вести такие разговоры... опасно. Если вы продолжите, я за себя не ручаюсь. Вообще не понимаю, чего вы добиваетесь? К чему эти вопросы? Может, это вы на меня как-то иначесмотрите? У меня вот тоже некоторые подозрения возникли. Я заметил появившуюся ко мне предвзятость. Вы чуть ли не силой пытаетесь меня специально на работе задерживать. Более того, вы начали весьма активно отваживать от меня коллег. Специально делаете так, чтобы Оля-удав и Славка-кролик от меня подальше были.
— А вот пусть они к тебе не липнут. Пусть сами работают. Почему ты им
постоянно помогаешь? У тебя своих дел хватает. К тому же вы часто вместе ходите выпивать. И вообще, Кролик слишком мильенкий и на тебя засматривается, и вы вместе все время хихикаете. И что самое ужасное, ты его тоже нарисовал! И тоже с расстегнутой на груди пуговицей — это уже переходит всяческие границы... К сожалению или к радости, наш с Карлом интересный разговор внезапно закончился, вернее его закончили. Три дамочки. Довольно симпатичные, но изрядно подвыпившие, буквально набросились на нас. Две из них плюхнулись рядом с Карлом, плотно зажав его между собой, а однас радостным «На ручки, на ручки!» вольготно угнездилась мне на колени.Отчего Карл как-то весь сник и, слабо поддерживая беседу, сконцентрировался на бутылке коньяка. Примерно через час наших посиделок я, как самый самоотверженный личный ассистент, притащил его в фактически невменяемом состоянии в номер, мыл его, болезного, драил в ванной пол от, простите, желудочных извержений, состоящих исключительно из алкогольных коктейлей начальника. А теперь вот сижу, любуюсь им ненаглядным, борясь с диким желанием поцеловать, а лучше так и искусать повсюду этот божественный торс... И утром пусть гадает-голову ломает, что это с ним такого непонятного ночью сотворилось, и откуда столько бешеного комарья с сабельками налетело и исполосовало все его тело... Так смотрел я на него, смотрел, наклоняясь все ниже и ниже, словно попав под притяжение гравитационного поля. И вдруг, не справившись с соблазном, сократил расстояние между нашими губами до минимума.
Нет-нет, ничего непристойного, просто прикоснулся к его мягким губам тихонечко и замер на мгновение, боясь пошевелиться. Силы небесные, я чуть не откинулся от нахлынувших на меня эмоций. Сердце взбесившимся зайчиком тарабанило в груди, дыхание перехватило, на глаза аж слезы навернулись. Да, есть за мной такой грешок: стыдно признать, но я просто до жути эмоциональный, хоть и маскируюсь успешно под своим этим покерфейсом. В нашем мире без масок ну никак, приходится прятаться за ними периодически. Однако в настоящий момент меньше всего меня заботило выражение собственного лица. Карл ведь, пьянь болотная, все равно дрыхнет и ничего не видит. Он и не догадывается, до какого смятения я тут себя, бедненький, довел. Не чувствует он ни моих дрожащих губ, ни сбившегося дыхания, ни теплых каплей, случайно выкатившихся из глаз на волю божью. Вернее, на щеки Карла. Пока вконец не потерял самообладание, я решил отлипнуть от Карла, встать и уйти. Но в этот момент спящий вдруг с силой обхватил мою руку:
— Федь, останься, — тихо произнес он, открыв глаза.
Конец главы 7