Chapter 6
Лечи, Федя, лечи...
Eva / Flora
Работал я усердно, ходил на все совещания, карандашиком по бумаге черкал, каляки-маляки свои выводил, запечатляя дорогих коллег для потомства, вернее для дорогого начальника. Получалось не сразу и не всегда, временами вообще мимо, порой утомительно, да и бесило жутко — даже пару раз альбомные листы в порыве раздражения перечеркивал. Поначалу не успевал так быстро всех отрисовывать, но постепенно, через пару-тройку месяцев пообвыкся — уже меньше нервничал, приобрел завидную скорость и технику. Концентрировался в основном на мелочах — глазах, руках и, как моя бабуля говорит, «хитрожопом выражении тела», это, когда изо рта мед течет, а внутри черт живет. Вот до сих пор полностью не уверен, зачем Карлу понадобились мои шедевры в таком объеме, но мне, как художнику, подобная практика оказалась крайне полезной — бесценный опыт. Хотя, если уж совсем начистоту, более всего мне нравилось рисовать его всемогущество, античного боженьку Карла Арнольдовича. Красивый же, зараза... Нет-нет, а иной раз проскальзывала крамольная мысль — набраться смелости и, как ни в чем ни бывало, предложить ему попозировать мне а-ля натюрель. Очень уж хотелось глазками своими наглыми на тело его позалипать... Но я мужественно держался, натягивая на лицо дежурный покерфейс, и с запретными идейками к начальству не подкатывал. Проявлял я крайнюю степень осторожности и рисовал только приличные позы в альбоме «для дел», а воображаемую обнаженку — в своем скромненьком скетчбуке исключительно для моего личного пользования и эстетического удовольствия. Разумеется, старался этот скетч нигде без присмотра не оставлять, чтоб, не дай бог, не попалили, а то пришьют харассмент по полной программе, и прощай безупречная репутация. Карл до конца дней моих будет на меня как Ленин на буржуазию таращиться... Нет уж, благодарю покорно. И вот на очередном совещании, даже не знаю, как меня угораздило... Карл с серьезной миной распинался о приоритетных задачах, а я глазел на него, глазел и вдруг поплыл. Все, что в голове было, тут же на бумагу и перенес... И рубашку с расстегнутыми пуговицами, и слегка обнажившийся рельефный торс с выразительными грудными мышцами... и мою руку, прижимающуюся к его шее. Накарябал я пару-тройку таких, прямо скажем, слегка сомнительного содержания эскизов, конечно же, в моем личном «никомуинизачтонепокажу» скетчбуке... Причем остался собой весьма доволен, надеясь когда-нибудь дождаться подходящего случая и сравнить воображение с оригиналом. А в конце совещания, сдав Карлу некрамольный рабочий альбом, поскорее умотал домой, пока начальник не нашел для меня никаких экстренных сверхзадач... А потом мы уехали в командировку подготавливать почву для заключения важного для компании контракта. И кое-что произошло. Нет, совсем не то, что многие сразу же могли бы подумать. Просто настроение было отличное, мы изрядно выпили, особенно Карл, и разговорились. Так уж получилось, что в эту поездку Карл даже секретаря своего не взял. Из всех сотрудников мне единственному была поручена ответственная миссия сопровождать директора. Честно говоря, я не так чтобы и удивился. Последнее время Карл сильно приблизил меня к себе. Особенно, когда подхватил непонятно где сезонную простуду. Небывалый случай — он вдруг аж на четыре дня ушел на
больничный. Причем не один, а со мной в придачу. Нет, я не болел — у меня вообще невероятно стойкий иммунитет ко всякого рода гриппам, даже за всю ковидлу ни разу не чихнул. Однако пришлось просидеть с Карлом несколько дней неразлучно, пока ему не стало лучше. Как-то само собой получилось... Сначала я его долго уговаривал уйти с работы пораньше, пока он нас тут всех не перезаражал. Карл, ясное дело, самоотверженно сопротивлялся, потому как, если он чего-то не сделает, то никто другой вместо него ну вот никак не справится! Потом, когда у него подскочила температура до 39,5, я его просто силой уволок из кабинета, погрузил в машину и оттранспортировал домой... Пришлось на собственном горбу аж на пятый этаж тащить (кажется, какой-то бедолага в лифте застрял). Короче, едва его допер, семь потов с меня сошло. Оставить больного человека одного мне совесть не позволила. Карл весь горел и слегка бредил, но даже в этом состоянии орал и требовал ни в коем случае не вызывать скорую, или он меня уволит. Надо же, оказывается, у нашего могущественного античного бога паническая боязнь больниц, врачей и всех медработников в целом. Я пообещал, но с условием, что если в течение часа температура не спадет хотя бы до тридцати семи, то отправится он у меня в больничку как миленький, и плевать я хотел на все его угрозы. Поэтому Карл, под страхом появления айболитиков, вел себя вполне прилично, поубавил свой гонор и перестал права качать. Послушно выпил не менее полутора литров чая с малиной и медом, полоскал горло с содой и солью, принял жаропонижающее, разрешил мне переодеть себя, болезного, в пижамку, безропотно улегся в постель под одеяло и уснул невинным сном младенца. Правда, при этом он не позволил мне никуда уйти,
— заграбастал мою руку и не отпускал даже во сне.
— Федь... - надтреснутым из-за воспаленного горла голосом, в полубреду мило
просипел он. — Не уходи, будь человеком, не оставляй меня одного... — даже, по- моему, то ли носом шмыгнул, то ли слегка всхлипнул. Ну не тварь же я последняя, чтобы болезного бросать одного-одинёшеньку в квартире! Ему ведь и воды принести некому. Конечно, я остался. Целую ночь от него не отходил, влажное полотенце на лбу менял, из ложечки поил-кормил. Промокшую от пота футболку пришлось опять менять на свежую... Совру, если скажу, что моменты переодевания Карла прошли мной незамеченными, и я, типа, даже и не глянул на его обнаженное тело, — еще как глянул! Во все свои глаза залипучие на него пялился, и, представьте себе, ни капельки мне не стыдно. Совсем, похоже, я совесть потерял. Кстати... не без гордости отмечу — мое воображение охренеть, какое точное оказалось. Сумел я-таки верно фигуру Арнольдовича под этими его крахмальными рубашками и строгими костюмами разглядеть. Весьма меня это порадовало... ну прям суперспособности, хоть в цирке показывай: «А сейчас смертельный номер нашей программы — человек-рентген! Нарисует с анатомической точностью вашу фигуру, не снимая вашей одежды!» К утру температура вернулась в норму, лихорадочный румянец ушел, и мы оба, измученные, уснули на несколько часов... --- С выздоровлением Карл уложился буквально в четыре дня. В среду он уже вышел на работу, а в четверг утром мы вместе отправились в ту самую деловую поездку, где и хлебнули лишнего. Карл тут отличился на все сто, никак не ожидал от него такого. Мне почему-то казалось, что, даже выпивая, господин Гленфилд не должен пьянеть... Все намеченные бизнес-встречи прошли удачно, Карл держался, как обычно, крайне профессионально, поражая своей уверенностью и сосредоточенностью. Только не ел он ничего в течение дня, я еще, помнится, подумал, что это
последствия вируса дают о себе знать. Распрощавшись с новыми партнерами, Карл, находясь в отличном расположении духа, предложил мне отметить, как и принято, успешное завершение переговоров, бокалом чего-нибудь горячительного.
— Ну, ежели одним бокалом, то почему бы и нет, — согласился я.
Отпив глоток густого красного вина, Карл, оглядывая интерьер бара, наконец-то вздохнул свободней:
— Надеюсь, хоть сейчас, — произнес он негромко, — мои предки могут быть
отчасти довольны своим непутёвым сыном. Я догадывался, что фраза, скорее всего, продолжение его собственных мыслей и вряд ли предназначена для моих ушей, но, все равно уточнил:
— Это кто непутёвый-то? Вы, что ли?
— Ну да, а кто же еще? Разумеется, я, — Карл одним махом осушив бокал, тут же
заказал еще бутылку.
— Ничего себе... Если вы непутёвый сын, то кто же тогда вообще путевый? Я,
получается, на вашем фоне смотрюсь крайне невыгодно. Моя маман, вот например, уверена, что меня надо поставить в музей восковых фигур, вернее, в его подвальное хранилище, с табличкой: «Самый бестолковый и неблагодарный сын в истории человечества».
— Ну, по крайней мере, она не осуществила свои желания в реале, — резонно
заметил Карл. — А мои предки в одиннадцать лет заперли меня в доме на дистанционке, не позволяли ни с кем встречаться, с друзьями разрешалось общаться только через е-мейлы. Отрубили и телек, и интернет, чтобы я «на глупости не отвлекался», и продержали меня в таком заключении более трех лет. Я реально чуть не свихнулся.
— Силы небесные... — не сдержав эмоций, ужаснулся я. — Да за такое их под суд
нужно отдать... А на фига? Какова причина их самодурства?
— Ясно, какая, хотели, как лучше. Чтобы я концентрировался на учебе, не позорил
семью и выучил пару-тройку языков.
— Вот же бедолага... Ну и как? Сработала их метода? Выучили?
— В некоторой степени сработала, но не так продуктивно, как им бы хотелось. В
результате всех изысков у меня к четырнадцати годам было в пользовании четыре языка. Затрудняюсь сказать, какой язык считать родным. Может, бабушкин? Русско-английский? Хотя, думаю, с японским-китайским у меня дело лучше обстоит. Короче, пока я взаперти сидел, от скуки и семафорную азбуку выучил, и Морзе, и вообще, много всего. Только... сидеть одному мне совсем не понравилось, — негромко добавил он, выпив очередной бокал. Карл на самом-то деле не давил на жалость, только от этой его улыбки, мое сердце сжалось:
— Да чё уж теперь, — стараясь звучать беззаботно, произнес я. — Родителей, как
говорится, не выбирают. Мои тоже, знаете ли, не сахар. — Фёдором меня назвали... говорят, в честь Достоевского.
— А ты не любишь Достоевского? — поинтересовался Карл. — Всё-таки, как ни
крути, всемирно признанный классик.
— Против классика ничего не имею, я просто выпендрёжа не люблю. Что-то не
припомню маман с томиком Фёдора Михайловича в руках. А батя вообще ничем, кроме свежих новостей рынков и инвестиций, не интересуется, так что с какого
припёку так сильно Достоевский им полюбился, ума не приложу.
— Грех жаловаться, — мягко улыбнулся Карл. — Фьёдор — прекрасное имья. — А
вот с какого перепуга мои папенька с маменькой решили меня Карлом окрестить? Но бабушка сказала, возмущаться не стоит, на самом деле они хотели назвать Карл-Фридрих-Вильгельм-Иероним, а она, благословиее душу, подшустрила и заявление на регистрацию ребьёночка сама отнесла, там по знакомству вписали только одно имя — Карл...
— А зачем твоим предкам нужно было давить тебя всеми этими языками?
— Да мало ли... — Карл недоуменно пожал плечами. — Сами они полиглоты, не от
мира сего, и меня по своему подобию лепили. Мать в совершенстве владеет шестью языками и несовершенно еще шестью. Но, думаю, еще полдюжины она просто скрывает от мужа. А отец считает, верить надо лишь тому, что сам слышишь, а не с помощью всяческих переводчиков-синхронистов. И, мол, нечего жаловаться: сложно учить только второй язык, a с пятого открывается второе дыхание. Он у нас и на латыни шпрехает... Людям не верит априори, говорит любого можно перекупить, поэтому нужно и латынь знать, чтобы понимать, о чем там врачи так глубокомысленно шепчутся. Знания свои не афиширует, прикидывается, типа, могу парой фраз обмолвиться, и не более. А у самого всегда ухо, как большой марсианский локатор, настроено на всевозможные языки...
— А сколькими же языками он владеет?
— Затрудняюсь ответить... — Карл задумался. — После одиннадцатого я перестал
считать. Как бы то ни было, я со своими несчастными пятью их явно разочаровал,
— Карл драматично вздохнул, но судя по его улыбке, я догадался, что претензии
родителей его не особо беспокоили.
— Ну, тема родительских разочарований всегда свежа и актуальна, — поддержал я
его. — Можете не переживать, по сравнению с вами со всеми, я с моим жалким английским просто какой-то астралопитек, бегающий с копьем за мамонтами. Кстати, Карл, а мне вот интересно, а на каком языке вы сны видите?
— Ни на каком. Во снах я со всеми общаюсь телепатически.
— Подождите, дайте переварить... — я отпил пару глотков. — Получается, вы и
думаете образами? Карл кивнул: — С самого моего рождения родителям было совершенно наплевать на каком языке со мной разговаривать. Говорили сразу на всех, мешая слова, диалекты... Так мне бабушка рассказала. Поэтому у ребьеночка, чтобы не свихнуться от этого разнообразия, сработал защитный механизм — я в основном молчал. Бабушка утверждала, что я с году смотрел на своих родителей с большой укорьизной. Возможно, мне просто нечего было им сказать, но на всех фотках я и впрьям выгляжу довольно мрачным созданием... Под воздействием вина Карл успел мне много всего о себе интересного порассказать. Тогда-то и понял: семейка у него офигеть, — похлеще моей. Правда, если у меня только маман истерит из-за того, что я, лузер неблагодарный, не выбился в академики, то у него там вообще жесть — оба родителя шарахнутые на голову. Ради успеха своего любимого чада готовы его буквально угробить. --- Ох как же ему в этот вечер было плохо... Карл едва на ногах держался. С трудом передвигался и все время не в том направлении. Еле-еле до номера дошкандыбали. А потом всё по классике: Ихтиандра он, нависнув над фаянсовым другом, несколько раз отчаянно вызывал. Пришлось потом и унитаз мыть, и пол в туалете, и самого Карла, раздев до трусов, в ванну запихнуть и там его горячей водой поливать, в чувства приводить.
— Карл, солнышко, ты издеваешься? — на эмоциях я невольно перешел на
уменьшительно-ласкательные, всё равно он ничегошечки не соображал. — Ну и на хрена так нажираться, если пить не умеешь? Или специально моего внимания ищешь? — причитал я, укладывая его в постель и вытирая мягким банным полотенцем. — То ты болеешь, то у тебя алкогольная интоксикация, крокодильчик ты мой зелененький... Вот и брал бы с собой кого-нибудь покрупнее. Я, конечно, выносливый, но знаешь, как тяжело тебя, здоровенного качка-амбала, на себе таскать? У меня такими темпами, как пить дать, грыжа пупочная вылезет... Карл на мои слезные жалобы никак не реагировал. Лежал себе спокойненько, закатив глазки.
— Короче, тут еще такое дело, Карл... Прости, конечно, но мокрые трусишки эти
твои придется снять. Видит бог, я не хотел и специально ничего не планировал. Ты сам виноват, нефиг было напиваться в хлам. Алкоголь, Карл, — это зло! — не оттягивая дела в долгий ящик, я стянул с Карла Арнольдовича моднявые, идеально на нем сидящие, мокрые в облипочку труселя. Стянул и онемел... Вот какая же все-таки природа гадина. Одним ничего, а другим — всё! На тебе и рост, и фигуру, и мышечную массу, и морду красивую, и пять языков... а теперь еще и это?! Тьфу-ты, едрить твою налево, мне аж грустно стало. Хотя, ладно, не буду завидовать... Карлу, бедненькому, очень с папкой- мамкой не повезло, вот природа ради вселенской справедливости и компенсировала.
Конец главы 6